Зухра, расскажите, пожалуйста, в двух словах о себе. Как давно вы работаете с подростками?

Спасибо, что вы подошли к этой теме, потому что на сегодняшний день подростковость — тема достаточно табуированная. Особо никто не хочет за неё браться. Боятся спуститься на глубину подростковой души. Я медицинский клинический психолог, работаю более десяти лет. Я сама мама троих детей, поэтому всё, о чём мы будем говорить, знаю далеко не по книгам.

Идея этого интервью пришла мне, потому что я в собственной жизни столкнулась с проблемами со своим подростком. Когда я начала общаться с другими родителями и матерями, то была поражена масштабом: многие подростки не просто ходят к психологу, но и наблюдаются у психиатра, принимают препараты. Для людей нашего поколения это звучит пугающе. С нашими детьми что-то не так, они другие? Или раньше просто не было таких методов диагностики и на многое не обращали внимания?

Многоуровневый вопрос, и я вас прекрасно понимаю. Для начала давайте обратимся к цифрам. За последние десять лет число выявленных психических расстройств у детей от 15 до 17 лет увеличилось на 53%. Количество случаев депрессивного состояния у детей от 7 до 14 лет выросло на 25% за последние пять лет.

Почему? Во-первых, действительно поменялись методы и подходы к выявлению этих расстройств. Во-вторых, реальность стала другой. Вызовы современности изменились. Популяция в принципе изменилась.

Раньше, чтобы поставить диагноз, нужно было соответствие очень строгим критериям. И только при наличии этих критериев выставлялся диагноз. Во всех остальных случаях это был просто трудный подросток, неконтактный, застенчивый или «в переходном возрасте». Детей клишировали, и такими они уходили во взрослую жизнь.

Сейчас общество всё-таки развернулось лицом к психологии и психиатрии, а критерии стали глубже и чувствительнее. То, что раньше называли «трудным подростком» или «переходным возрастом», сейчас могут квалифицировать как тревожное расстройство или депрессивный эпизод. Изменился и подход к детям: на них обратили внимание, увидели, что им тоже нужна помощь.

И, с моей точки зрения, это очень хорошо. Если человек идёт во взрослую жизнь с клеймом «я недотёпа» или чем-то подобным, это снижает самооценку и уверенность в себе. А дальше человек либо оказывается не там, где хотел бы быть, потому что уверенности не хватило, либо уходит в зависимость.

Дети тоже изменились, причём колоссально. Это отдельная тема, но, если вкратце, соцсети играют большую роль, как отрицательную, так и положительную. Благодаря соцсетям и блогерам дети узнали, что есть люди и пространства, где их могут понять, услышать, не осудить и помочь. К ним относятся и психологи. Блогеры стали своеобразным мостиком.

Вы хотите сказать, что блогеры и инфлюенсеры играют для подростков роль значимого взрослого, который их понимает?

Да, блогеры и инфлюенсеры теперь в какой-то степени занимают место значимого взрослого. В современном мире, хорошо это или плохо, это факт.

Подростку нужен кто-то, кто его понимает, говорит с ним на одном языке и не осуждает. Раньше это были родители, учителя, тренеры. Сейчас — блогеры. И это неплохо: они доносят важные вещи. Например: «Есть психологи. Есть состояния, о которых нужно говорить. Это нормально — просить помощи».

Дети научились саморефлексии: «Мне плохо, мне нужна помощь». Это огромный сдвиг. Они отслеживают своё состояние и знают: есть взрослый, который может помочь. Они не идут в зависимости, бродяжничество, самоповреждение, а приходят и говорят: «Отведи меня туда, где помогут». Дети сами просят привести их к психологу.

Это не «мода на расстройства». Это язык боли, который обрёл предметность. Наконец-то можно сказать «мне плохо» и получить не «не выдумывай», а реальную помощь.

У нас были ориентиры, у них их нет

У нашего поколения была чёткая лестница: хорошо учишься, поступаешь в институт, получаешь хорошую должность, обретаешь счастье. Она работала. Были чёткость, понятность, «светлое будущее». Сейчас эти ориентиры размыты. Мир стал абсолютно непредсказуемым.

Например, травля. Да, она была и раньше, но у нас было безопасное пространство — дом. В детстве мы приходили домой, закрывали дверь, и травля оставалась за порогом. У современных детей нет безопасного пространства. Соцсети не выключаются. Телефон не даёт убежать. Травля идёт с ними в комнату, в кровать, в голову.

Что касается блогеров, они не враги, а передатчики важных смыслов. Мы можем с ними спорить, но не можем это игнорировать. Блогеры в каком-то смысле дают то, что раньше давали мы: ощущение, что тебя понимают, и общий язык. Дети стали более осознанными: понимают, когда им плохо, и знают, что помощь существует. Они научились рефлексии и доверию к взрослым.

Наша задача — стать тем безопасным пространством, которого им не хватает. Не «вторым блогером», а тылом. Местом, где можно выдохнуть. Наша роль — вернуть им островок тишины, где их слышат, не осуждают и не требуют «взять себя в руки».

У современных детей не осталось безопасного пространства. На них обрушился такой информационный поток, к которому они не всегда готовы.

Сейчас подростки настолько политически подкованы, с ними очень интересно говорить о политике.

Да, но по этой же причине они испытывают много тревоги за будущее. Для многих вопрос «кем ты хочешь быть» уже становится неактуальным. Они не знают. Потому что видят: можно выбиваться из сил, получить отличный аттестат, а на желаемый факультет не поступить, так как места заняты льготниками. У этой государственной политики есть понятные основания, но для подростка это выглядит как несправедливость, на которую он не может повлиять.

Что касается тревожности. Нам кажется, что наше детство было куда более тревожным по сравнению с их безопасным миром. Неужели подросток в 15–17 лет может быть настолько тревожен, что ему действительно нужно снотворное, чтобы уснуть?

Смотрите, наша с вами тревожность и, наверное, тревожность наших мам и бабушек была направлена на выживание, на необходимость закрыть базовые потребности: еду, уют, тепло. Как достать, как добыть, как заработать.

Сейчас мы вроде бы закрыли эту потребность, да? Дали детям тёплый, уютный дом, хорошую красивую одежду, полную тарелку. Но парадокс в том, что комфорт не равен благополучию и счастью. Да, здорово, всё это закрыли, молодцы.

Мы дали детям то, чего не было у нас. Это бесценно и очень здорово. Но тем самым мы дали психике доступ к анализу, к собственной душе.

Это как пирамида Маслоу? Базовые потребности закрываются, появляются эмоциональные и духовные?

Да, это очень хороший пример. Базовые потребности — еда, безопасность, крыша над головой — закрыты. По логике пирамиды наверх поднимаются эмоциональные и духовные потребности: принадлежность, признание, смысл, самореализация. Это не «блажь», а закономерный этап. Именно поэтому современные дети чувствительнее к эмоциональной среде, чем предыдущие поколения.

Они считывают фальшь мгновенно. Современные дети хорошо понимают эмоции, свои и чужие. Они сразу чувствуют, когда с ними говорят шаблонно: «ну ты же умный», «все через это проходят», «возьми себя в руки». Такие фразы не работают. Они не про них. Они про наше удобство.

Что они ценят на самом деле? Искренность. Говорите как есть: «Я не знаю, что делать. Но я рядом». Юмор. Хорошая шутка, но не над человеком, а над ситуацией, снимает напряжение и показывает, что вы не робот с инструкцией. Важен настоящий диалог. Не допрос ребёнка, а разговор с ним. Не нотация в его адрес, а интерес к нему.

Из искренности, юмора, уважения к чувствам и выстраивается настоящий контакт. Не «родитель — ребёнок» по вертикали, а два человека, которые слышат друг друга. Именно из этого контакта рождается доверие, а из доверия — всё остальное: мотивация, самостоятельность и желание жить.

Пирамида Маслоу действительно объясняет, почему у них «всё есть, а они грустят». Они на другом уровне.

И говорить с ними нужно на их языке: честно, с юмором, без шаблонов. Тогда диалог получится.

Что касается препаратов, антидепрессантов и того, что их так часто выписывают.

Многих родителей это пугает.

На самом деле, это комплексный подход. Когда доктор выписывает препараты, он следует чёткому регламенту. Перед тем как ребёнок получает рецепт, он проходит глубокое обследование: консультацию медицинского психолога, тестирование и клиническую беседу. И только если врач видит, что нарушены жизненно важные процессы, назначаются препараты. В этом случае они являются поддерживающим инструментом. Это не обязательно пожизненно: инструмент помогает восстановить состояние, после чего врач постепенно снижает дозировку и отменяет препарат, когда это возможно.

Я хочу сделать акцент на том, что головной мозг у подростка сейчас вообще не отключается. И поток оценок тоже. Социальная оценка присутствует постоянно, везде. Он всем и везде что-то должен, безопасной среды у него нет.

Ещё один миф, связанный с антидепрессантами: родители боятся постановки на учёт, которая, как им кажется, поставит крест на будущем ребёнка. Но на диспансерный учёт ставят только в очень сложных и тяжёлых случаях. Для этого нужны определённые критерии. Всё остальное лечится амбулаторно; современные схемы терапии зависят от конкретного состояния и назначения врача.

А социальные сети могут популяризировать психические диагнозы? Благодаря соцсетям становится модно иметь диагноз и принимать таблетки.

Да, могут. Но соцсети сами по себе не являются причиной диагноза. Они, скажем так, мощный усилитель. Например, исследования показывают, что избыточное пребывание в соцсетях в сто раз увеличивает депрессивный фон у подростка.

Что значит «избыточное»?

Пять часов экранного времени в день подростку допустимы. Сюда входит всё, в том числе дополнительные занятия и уроки. Не более пяти часов.

Вы затронули тему самоповреждений. Я была в шоке, когда узнала о таких случаях среди своих знакомых, причём пример оказался не единичным. Это тоже какой-то тренд, как бы страшно это ни звучало? Почему подростки это делают?

Несуицидальное самоповреждение — чаще всего способ справиться с невыносимой эмоциональной болью: физическая боль «перекрывает» душевную, мозг выделяет эндорфины. Это не обязательно желание умереть, а иногда поиск канала коммуникации: «Я не могу объяснить, что чувствую, но это видно на коже».

Это не всегда попытка суицида, но всегда сигнал о боли. Часто самоповреждение становится способом регуляции эмоций, когда подросток не знает, как иначе справиться с болью или пустотой.

Есть ли риски? Да, это может привести к более серьёзным последствиям. Само по себе самоповреждение не равно суициду, но повторяющиеся эпизоды, особенно с разными способами причинения вреда, являются серьёзным фактором риска. Это сигнал, что ребёнку нужна профессиональная помощь.

Нужно обращаться за помощью. И ни в коем случае не кричать и не ругаться.

Не паникуйте, но оставайтесь в конструктивном поле. По словам психолога, самоповреждения могут быть связаны с буллингом, деструктивной атмосферой в семье, перфекционизмом и пережитым насилием. Насторожить должны повторяемость и изменение способов самоповреждения. Это не равно суициду, но связано с повышенным риском и требует внимательного отношения.

Нужно просто сказать: «Я вижу, что тебе больно. Но, честно, я не знаю, что с этим делать. Я очень хочу помочь».

Возможно, в этот момент ребёнок поймёт, что его заметили и что он не один.

Какие ещё могут быть тревожные звоночки? Если ребёнок ни на что не жалуется, как понять, что с ним что-то происходит?

Есть три базовых вектора у подростка: учёба, общение и физиология, то есть сон и питание. Если ребёнок очень мало или очень много спит, ест заметно меньше или больше, успеваемость снижается без видимых причин, меняется круг друзей или он изолируется от общения, на это стоит обратить внимание. Ещё один важный сигнал — если он говорит, что не видит смысла жить.

Важно, когда меняется не настроение ребёнка, а его функционирование. Он имеет право быть раздражённым, необщительным, уставшим. Но если изменения затрагивают сон, питание, учёбу и отношения с людьми, нужно обратиться за помощью. Это может быть связано с подростковым периодом, пубертатом, кризисом, но требует внимания.

Психолог — уже не стигма, а психиатр — не приговор. Наша задача — быть любящими родителями, быть берегами, которые сопровождают ребёнка по жизни.

А если ребёнок приходит и сам рассказывает, что что-то прочитал, прошёл тесты и поставил себе диагноз? Насколько серьёзно к этому отнестись?

Не паниковать и не обесценивать.

Если ребёнок пришёл и сказал: «Кажется, у меня депрессия», это уже важный шаг. Он отследил своё состояние и понял, что что-то не так. Это признак зрелости, а не глупости. Первое, что он должен услышать: «Спасибо, что поделился. Давай разберёмся вместе». Не «да нет у тебя депрессии» и не «не выдумывай».

Но нужно понимать: тесты в интернете, статьи и ролики — это не профессиональная диагностика. Ребёнок не всегда может правильно понять смысл вопроса и формат ответа. Не потому, что глупый, а потому, что у него нет жизненного и профессионального опыта. Это нормально.

За диагнозом нужно смотреть на контекст и на то, что стоит за этим диагнозом. Например, есть мода и соцсети. В некоторых кругах быть «с расстройством» — способ почувствовать принадлежность. Девочки особенно уязвимы: на них давят идеальность, внешность, успех. Они чаще сравнивают себя с шаблонами и ищут несоответствия.

Группы и чаты. Если есть возможность, посмотрите, в каких сообществах ребёнок состоит. Не подгоняет ли он себя под запросы этих групп? Это тревожный сигнал.

Самодиагноз иногда становится поиском «невиноватого», попыткой объяснить свою боль: «Это не я плохой, это у меня расстройство». Это может принести облегчение, но не решает проблему.

Правильная реакция — не спорить и не ставить диагнозы самостоятельно. Сказать: «Вижу, что тебе непросто. Давай проверим, сходим к специалисту. Диагноз ставит врач, а не интернет». Это не обесценивание, а забота и граница: «Я тебе верю. И хочу, чтобы тебе помогли правильно».

Ребёнок, который пришёл сам, уже сделал важный шаг. Задача родителя — не отвергнуть и не испугаться, а стать проводником. Специалист — не «приговор», а способ разобраться и помочь. Тандем «ребёнок — родитель — психолог» действительно работает. И вы в нём — главный по безопасности. Вы не обязаны знать всё, но обязаны быть рядом.

Наверное, один из ключевых вопросов. Мы, наше поколение, хотели дать детям всё то, чего не было у нас. Хотели создать для них комфортный, ресурсный мир, базу, из которой они могли бы, без необходимости выживать, слушая себя и своё сердце, реализовываться и создавать собственную классную жизнь. Но так почему-то не получается. И мы спрашиваем себя: «Значит, что-то сделали не так? Где-то просчитались?»

Вы всё сделали так. Вы создали им эти условия, и это очень ценно. Вы дали то, что дают любящие родители: безопасность, комфорт, отсутствие голода и холода. Но когда не нужно бороться за выживание, вопрос «как выжить» сменяется вопросом «зачем жить», и он гораздо сложнее.

Ваша задача — не лишить ребёнка комфорта, а помочь найти смысл поверх комфорта: дело, отношения, понимание, для чего ты живёшь. Мы же не пытаемся сделать из детей свои копии.

И ещё важный момент. Семья — это всего 30% в становлении личности, а 70% — среда и система. Не стоит брать на себя всю ответственность. Ребёнку нужен уверенный в себе родитель, который покажет ориентиры. Чувство вины и самобичевание изматывают, когда человек берёт на себя то, что ему не принадлежит.

Давайте попробуем создать такую среду, где ребёнку будет безопасно быть несчастным.

Да, именно так. Где ему можно погрустить, даже позлиться, выражать эмоции, конфликтовать с мамой и папой. Это база, пространство, где он может быть собой. Мы хотим, чтобы дети учились у нас, но и нам есть чему у них поучиться: эмпатии, искренности, разумности.

Есть мнение, что дети сейчас увязли в комфорте: их сложно чем-то удивить, они не знают, чего просить на день рождения, их уже не радуют путешествия, поэтому они инертны ко всему.

Мозг реагирует на новизну и разницу. Когда всё есть и всё предсказуемо, радость тускнеет. Это называется гедонистической адаптацией: чем больше получаешь, тем меньше удовольствия испытываешь от каждого следующего раза. Почему не радуют путешествия и подарки? Потому что всё видели заранее в телефоне, тайны нет. Всё даётся легко, нет ожидания и борьбы.

Дофамин включается как реакция на предвкушение и преодоление, а не только на сам подарок.

Почему дети не знают, чего просить? Потому что желания не успевают созреть. Всё базовое уже есть. А «хочу» рождается из дефицита и скуки. Скуки у них нет: телефон заполняет каждую секунду.

Что за этим стоит на самом деле? Не инертность, а пустота: «А зачем вообще что-то хотеть?» Страх: «Если у меня всё есть, а мне плохо, значит, со мной что-то не так». Усталость мозга от цифрового шума.

Что можно сделать? Верните дефицит. Не нужно давать всё сразу, пусть ребёнок ждёт и выбирает. Дайте ему преодоление: например, поход на природу без связи, подготовку проекта, возможность заработать на мечту. Учите детей скучать. Скука — место, где рождаются желания. Учите меньше получать и больше делать. Показывайте счастье, которое испытываешь от процесса создания, а не потребления.

Спокойно говорите «нет». Это не обязательно травма, это тренировка желания. Главное: вы не сделали что-то не так. Просто мир стал слишком «готовым». Наша задача — вернуть детям вкус хотеть, а не просто иметь.

Нас, родителей, очень тревожит, смогут ли дети стать самостоятельными, самодостаточными и заботиться о себе во взрослой жизни. Как нам правильно себя с ними вести?

Не требуйте от них долгосрочного планирования: это связано с особенностями развития. Лобные доли, которые отвечают за планирование, самоконтроль и стратегию, продолжают созревать в молодом возрасте. Поэтому подросток часто живёт по принципу «здесь и сейчас»: увидел мем, получил лайки, добился быстрого результата. Это не деградация, а этап развития.

Что делать? Не спрашивайте: «Кем ты будешь через десять лет?» Лучше спросите: «Что интересного ты хочешь попробовать в этом месяце?» Создавайте планы короткими отрезками. Так мозг учится доводить дело до конца, а не пасовать перед «великой целью».

Самостоятельность растёт из маленьких конкретных дел. Не «будь ответственным», а «приготовь ужин в среду», «оплати свою подписку», «договорись с врачом».

Именно так формируется ощущение «я могу». Очень важно и ощущение принадлежности, иногда оно важнее достижений. Семья, которая вместе ходит в походы, проводит выходные, играет в настольные игры и готовит, становится тылом. Ребёнку нужно чувство «мы», а не только «я должен». Сообщества — секции, клубы, волонтёрство — дают то же ощущение: «я часть чего-то большего».

Десять минут активного внимания ребёнку в день — это база. Когда вы без телефона и нотаций просто сидите рядом и слушаете его. Не задаёте дежурные вопросы вроде «как дела в школе», а проявляете искренний интерес. Этих десяти минут часто достаточно, чтобы ребёнок чувствовал: я важен, меня слышат.

Не обесценивайте фразу «я не знаю». Если ребёнок так говорит, возможно, он действительно пока не знает. Не потому, что глупый, а потому, что ещё не может осмыслить то, о чём вы спрашиваете. Ваша задача — не давить, а помочь разложить всё по полочкам: «А что тебе нравится? А что не нравится? А если бы?..»

Ещё важно понимать: вы не всесильны, и это нормально. Систему не изменить, но в связке «ребёнок — родитель — психолог» можно сделать его мир безопаснее. Вы уже это делаете: идёте к специалисту, задаёте вопросы, ищете ответы. Это и есть вовлечённость.

Если коротко: планы строим маленькими шагами. Самостоятельность воспитываем через конкретные дела. Тыл формируем через «мы», а не «ты должен». Активное внимание ребёнку — десять минут в день, но честных. «Не знаю» — не тупость, а незрелость. Помогите, не давите.

И знайте, что вы не одни: тандем с психологом действительно может работать. Вы не обязаны быть идеальными. Просто помните: дети не «сломались», они растут в другом мире. И ваша задача не тащить их в свой, а помочь им найти опору в этом.